Project Itoh. «Гармония». Первая глава.

film-harmony-pv-2nd

Project Itoh

«Гармония»

Внимание! Книга содержит графичные описания самоубийств, насилия (в том числе сексуального), а также темы, не предназначенные для лиц младше 18 лет.


<part:number=01:title=»Мисс.Саморазрушение»>

ss+(2015-12-02+at+09.07.03)

<?Emotion-in-Text Markup Language:version=1.2:encoding=EMO-590378?>

<!DOCTYPE etml PUBLIC :-//WENC//DTD ETML 1.2 transitional//RUS>

<etml:lang=jp>

<etml:lang=rus>

<body>

01

Я расскажу вам историю.

<declaration:calculation>

<pls: Историю о неудачнике>

<pls: Историю об отступнике>

<eql: Иными словами, обо мне.>

</declaration>

02

<theorem:number>

<i: Когда дети взрослеют, они становятся данными.>

<i: Когда взрослые умирают, их превращают в жидкость.>

</theorem>

Нет, не совсем так. Лучше обозначить как запрет.

<rule:number>

<i: Тело ребенка не подлежит превращению в данные до совершеннолетия.>

<i: Тело мертвого взрослого должно быть превращено в жидкость.>

</rule>

Детские тела беспокойны, полнятся бьющей через край энергией. Они и секунды не могут усидеть на месте. Тела взрослых тоже постоянно в движении, неуклонном движении к смерти, но куда более размеренном. WatchMe не для неугомонных тел. WatchMe не для бегающих и прыгающих тел. WatchMe следит за тем, что неизменно, а дети растут день ото дня. Постоянно меняются. Где же тут константа?

Итак,

<list:item>

<i: Пока моя грудь растет…>

<i: Пока моя задница становится больше …>

<i: Во мне не будет WatchMe!>

<i: WatchMe — только для взрослых тел.>

</list>

В старшей школе я ужасно не хотела взрослеть.

— Давай мы вместе покажем им всем, — как-то раз сказала Миаха. Миаха Михиэ. На уроках я сидела за ее спиной. Пока наши одноклассники собирались домой, она развернулась ко мне и склонилась над моей партой.

— Вместе заявим всему миру, что никогда не повзрослеем.

<list:item>

<i: наши тела>

<i: наши груди>

<i: наши вагины>

<i: наши матки>

</list>

— Все это принадлежит нам. Так им и скажем. Прошепчем, и пусть все услышат!

Да, мы были странными подростками.

В мире людей добрых, заботливых, вечно пекущихся о других мы, может, и не были аутсайдерами, но определенно чувствовали себя одинокими.

<declaration>

<i: Мы не станем такими, как они.>

</declaration>

Не станем частью того мира, что из кожи вон лезет, лишь бы кого-то не обидеть, и всеми силами заботится о ближнем — даже обо мне.

— Эй, Туан, знаешь что? — глаза Миахи заблестели. Миаха знала все. Среди бунтарей нашего класса она училась лучше всех. Миаха разговаривала только со мной и Киан — Киан Рэйкадо, нашей подругой. Со остальными — только по крайней необходимости.

Я так и не знаю, что она в нас нашла. Училась я не то чтобы хорошо, и, пусть уродиной меня не назовешь, особой красотой тоже не отличалась. Киан была такой же. Иногда я задавалась вопросом, почему вообще она с нами общалась — но так и не решилась его озвучить. Ни разу.

— Когда-то давно мужчины готовы были заплатить за секс с парой невинных девичьих тел вроде наших. И куча девушек, в том числе не бедных, продавали себя, не ощущая и капельки вины. Как и развратные покупатели. Они встречались в отелях, клиенты платили наличкой.

— Что? —хихикнула я. — Хочешь торговать телом?

Казалось, что Миаха могла хоть в тот же момент броситься в ближайший район красных фонарей, будь у нее такая возможность — и если бы они сохранились до наших дней. Там юная девушка могла сколько угодно предаваться разврату. Например, спустить всю жизнь на саморазрушение, уничтожить собственное тело сексом без любви, болезнями, алкоголем, наркотиками и куревом.

Мор, бухло и травка — слишком ценная добыча, чтобы пройти мимо.

Такие вещи не найти в помешанной на здравоохранении Японии, как, впрочем, и любой другой стране, где всем заправляет адмедистрация. Все эти мелкие пороки, на которые в прошлом то и дело закрывали глаза, всемогущая длань медицины внесла в список грехов. И постепенно, одного за другим, их стерли из жизни общества.

— Может, живи среди нас такие безнравственные люди, взрослеть было бы не так плохо. Но их нет.

Я понимала, о чем она говорит. Разгуливай вокруг нас люди, уверенные в своей развращенности, может быть — подчеркиваю, может быть — мы бы меньше ненавидели школу, да и вообще все на свете. Но мир становился все более и более здоровым, благочестивым, спокойным, красивым и просто-таки угнетающе хорошим. Можешь крикнуть что-то в духе «Уважайте себя хоть немного!» — и вряд ли миру будет до этого дело.

<declaration:anger>

<«Мы не знаем, что такое «настоящее горе» и «настоящий ужас». И нам не дадут узнать, даже если попытаемся».>

</declaration>

Любимая фраза Миахи.

Миаха знала все. Например:

<list:item>

<i: Как модифицировать устройство медподдержки так, чтобы оно превратило медилекулы в химическое оружие, способное убить всех в городе населением в пятьдесят тысяч человек.>

<i: Как при помощи устройства медподдержки создать наркотики на основе эндорфина?>

</list>

— Устройства медподдержки — просто волшебные коробочки, — сказала она как-то раз. — Всего-то нужно полбака медилекул — и мир у твоих ног. Хочешь заполнить ванную ядовитым газом? Как палец о палец ударить.

Миаха обожала во всех жутких подробностях рассказывать нам о многочисленных опасностях, таящихся в устройствах медподдержки. Даже домашние версии были невероятно гибким инструментом. Достаточно просто скачать рецепт — и устройство создаст необходимый тип медилекул для того, чтобы победить любую болезнь. Словно рука волшебника, которая находит и давит недуг. Для Миахи результат был очевиден: нажми на переключатель — и устройство медподдержки из добра станет злом, из панацеи превратится в чуму. Единственное, что останавливало людей — устройства уверяли их, будто это невозможно. «От Армагедонна нас отделяет всего несколько строк программного кода», — говорила она. Опусти один крошечный рычажок — и перевернешь целый мир. Адмедистрация проверяет твои данные из WatchMe, чтобы загрузить в устройство медподдержки нужную информацию, согласной которой оно произведет нужные для поддержания твоего здоровья медилекулы.

— Подумай о миллиардах людей по всему миру, находящихся под постоянным надзором WatchMe. Они принимают все, что им выдаст устройство медподдержки. Достаточно заполучить контроль над системой — и можно заразить всех гадкой неизлечимой болезнью. Или чем похуже.

— Стоит только захотеть, — говорила Миаха.

Если Миаха не проводила время с нами, то сидела на скамейке в парке, где играли местные дети, и тихо читала книги. Мы решили, что чтение текстов на носителе из мертвых деревьев — ее единственное увлечение. Как-то раз я спросила, почему она пользуется неудобными книгами, а не дополненной реальностью в Сети.

— Только с носителем из мертвого дерева можно оказаться в настоящем уединении. Во всем мире остаемся только мы вдвоем — я и источник информации, — ответила Миаха.

И продолжила своим спокойным, текучим, будто шелк, усыпляющим голосом:

—  С фильмами и картинами тоже работает, но книги дают наиболее устойчивый эффект.

— «Устойчивый эффект»? О чем ты?

— О нерушимости уединения.

Миаха скачивала интересный ей текст из Боргеснета и ходила печатать его на принтере, чтобы обзавестись физической копией. Заведения, где люди с таким хобби могут распечатать книги, найти было непросто, но при желании реально.  Большую часть своих денег Мия тратила на копии книг. Пожалуй, именно благодаря своему хобби она знала столько всего.

Она проводила дни, плавая в море букв, обтачивая свой разум до желанной остроты.

— Мне кажется, я уже неплохо заточена, — любила она повторять.

Я знала, о чем она говорит.

Она оттачивала себя, словно меч, чтобы стать идеальным врагом обществу. Злобный цепной пес, который спит и видит, как вгрызается в плоть мира «такого доброго и заботливого, что вот-вот задушит тебя шелковой нитью».

— Суть в том, что, появись вдруг у нескольких людей серьезное намерение убить все население Японии… — она щелкнула пальцами. — Проще простого. Дело только в желании.

— Но ведь нельзя вот так вот запросто убивать людей, — возражала Киан, но ее слова терялись на фоне уверенности Миахи. Хотя, может, ее фразы меня просто возмущали— ведь я никогда не задумывалась ни о том, что так поступать нельзя, ни о том, почему.

Возможно:

<list:item>

<i: Потому что у меня есть отец.>

<i: Потому что у меня есть мать.>

<i: Потому что у меня есть друзья.>

</list>

Не исключено. Но если не брать в расчет семью, друзьями я могла назвать только Миаху, которая то и дело предлагала изготовить ядовитый газа при помощи домашнего устройства медподдержки, и Киан, которая вообще никогда ничего не предлагала.

— Есть разница между желанием что-то сделать и тягой к таким поступкам, — сказала я с ухмылкой.

Миаха улыбнулась в ответ.

— Тяга к ужасным поступкам, в точку. К тому моменту, когда мы повзрослеем, даже сами мысли станут преступлением.

— Никто не станет арестовывать людей за то, что они подумали что-то не то.

— А я не о полиции. Речь о преступлении в наших душах, в наших сердцах.

Миаха протянула руку и схватила мою грудь.

Левую. Ту, за которой билось сердце.

Я вытаращила глаза от удивления, когда она с силой стиснула мою грудь. Все с тем же серьезным выражением лица. Рядом сидела ошеломленная Киан.

— Когда эта грудь перестанет расти, нам всем вживят WatchMe.

Пальцы Миахи так крепко сжали мой сосок, что на секунду показалось, будто он вот-вот лопнет. Она хотела, чтобы мне было больно.

— Внутри тебя —целый взвод медилекул — и все наблюдают за тобой, шпионят. Крохотные наночастицы. Во что они превращают наши тела? В данные. Они переводят наше физическое состояние в упрощенные медицинские термины и передают информацию, наши тела, тысячами, оптом, какому-то бюрократу из адмедистрации с, конечно же, альтруистическим настроем.

— Миаха, п-прошу!

Не обращая на меня ни малейшего внимания, она продолжила:

— Ты бы согласилась вытерпеть такое, Туан?

— Что я не могу вытерпеть, так это то, что ты своей рукой сейчас вытворяешь!

Но Миаха продолжала сжимать мою грудь с улыбкой на лице.

— Думаешь, вытерпела бы, если бы твое тело заменили данными? Я бы точно не смогла.

Миаха первой отыскала меня в парке.

Родители играли со своими детьми, лазающими по спиралям розовых турников, а рядом на скамейке сидела она — девушка моего возраста с книгой в руках. Я видела ее в школе, потому знала, кто она такая.

Все знали.

Ведьма.

Так они ее называли. Первое время в какие только компании ее не тянули — и парни, и девушки. Неудивительно, ведь она выделялась как минимум своими оценками. Но она оставалась от всех в стороне, отдавая предпочтение красоте одиночества.

Некоторые не так истолковывали ее поведение и начинали жалеть. Впрочем, я не виню их за непонимание. Просто как обычно — слишком много внимания другим. А когда доброта к ближнему — норма в обществе, тяжело представить человека, который не хочет во всем этом участвовать. Поэтому девушки звали ее пообедать вместе с ними, напрашивались на то, чтобы с ней списаться — все ради того, чтобы привлечь внимание Миахи.

Нас учили быть добрыми друг к другу, поддерживать ближних, жить в гармонии. Это и значит «взрослеть», говорили нам.

<list:item>

<i: Возлюби ближнего своего.>

<i: Подставь другую щеку.>

</list>

Такие нам давали наставления. И так после Вихря воспитывали всех, с запада до востока.

<list:item>

<i: свобода>

<i: милосердие>

<i: равенство>

</list>

Основы общества, которое ненавидела Миаха. Родители детей не выбирают, но у детей нет никакого выбора вообще. «Хочется хотя бы выбирать мир, в котором придется жить, — говорила Миаха. Когда в школе парни и девушки пытались с ней подружиться, она сначала вежливо отказывалась, а если продолжали навязываться, говорила что-то в духе «Простые смертные мне не интересны». Как правило, после этого желающих и след простывал. Она вела себя как принцесса Кагуя, которая отвергала потенциальных ухажеров, называя причины вроде «ты не с Луны» или «ты не можешь достать жемчуг с шеи дракона».  Прямой отказ срабатывал не хуже заклинания, и даже пялящимся ей вслед несостоявшимся поклонникам не оставалось ничего, кроме как уйти с пустыми руками. Конечно, если она говорила всерьез, значит, что мы с Киан не были «простыми смертными». Однажды до меня дошло, что, наверное, на такое можно бы и обидеться.

Суть в том, что я всегда ощущала себя чужой в школе и старалась как можно больше времени проводить дома, хоть меня то и дело как-то затаскивали то в одну компанию, то другую. Пожалуй, моя социальная жизнь только тем и ограничивалась. Я пыталась скрыться у всех на виду и молилась, чтобы никто не позвал меня в какой-нибудь кружок — от доброты друзей я устала до смерти.

<declaration>

<Доброта всегда ожидает чего-то взамен.>

</declaration>

Забота учителей, родителей, да и вообще всех вокруг тихо душила меня. Как-то раз я услышала о таком понятии, как травля.

Не то чтобы я знала, как это на самом деле, да и в пятнадцать лет тяжело было выведать подробности, но у меня сложилось впечатление, что во время травли группа детей нападает на выбранную цель, как правило, другого ребенка. Когда-то такое случалось повсеместно, но после Вихря нападения на такой ценный природный ресурс, как дети, конечно же оказались под запретом — даже если сами дети и нападали. Травли просто исчезли.

Банальная забота о ресурсах.

Так люди определяли свои обязательства перед обществом. Обязательства и концепцию общественного тела. Не забывайте, что вы — уникальный, невосполнимый ресурс, говорили нам. «Жизнь — самое ценное, что у нас есть» и «Вес одной жизни — вес всего мира», гласили слоганы.

Травили бы меня, родись я столетием раньше?

Пожалуй, казалось мне. Я бы хотела, чтобы меня травили. И знала наверняка, что точно бы не стала издеваться над другими.

Итак, я нашла ее по дороге из школы, в парке, рядом с турниками для детей. Она сидела на скамейке, держа что-то в руках. Только потом я узнала, что это — носитель из мертвых деревьев, книга.  Раньше я не знала об этом, как и любой другой школьник. Я была в курсе, что некоторые части истории подверглись цензуре, и особенно — изображения. Думала, что ретушировали всякие ужасы вроде изуродованных трупов. Чтобы на них посмотреть, требовалось особое разрешение. Множество носителей информации под названием «кинофильмы» нельзя было найти в Боргеснете из-за изображенного в них насилия. Даже то, что совсем недавно считалось вполне обыденным, по мирным, утонченным стандартам адмедистративного общества попадало в категорию «насилие». Для просмотра визуальных изображений подобного контента требовался особый статус: допуск «Задействованная Лицензия на Опасный контент», сокращенно — З.Л.О.

Сейчас у меня есть эта лицензия — рабочая необходимость. Но, конечно же, в школьные годы ничем таким я не располагала. Более того, я даже не знала о ее существовании, равно как и о книгах, давно умершем носителе — и о том, что на их поклонниках можно неплохо заработать. Все мысли школьниц были заняты тем, чтобы скорее повзрослеть. Откуда взяться желанию копаться в истории? Из головы? Сердца? Нутра?

Меня не раздражало то, что Миаха сидит в парке. Я даже не обратила на нее внимания — не стала и задерживать взгляд.

Зато Миаха меня заметила.

Она засунула книгу в сумку и широкими шагами направилась в мою сторону. Помню, меня удивило выражение ее лица — оно напоминало маску. Миаха показала рукой на турники.

— Знаешь, почему они синхронизировали перемещение турников с тем, как двигаются дети?

Я понятия не имела. Миаха подняла бровь в ответ на мое молчание и продолжила.

— Все для того, чтобы дети не умерли. Когда-то это было обычным делом. Не знала?

Я покачала головой. Я лишилась дара речи — мне нечего было сказать, да я и не знала, что говорить. Дура. Никогда не слышала о том, чтобы ребенок поранился на турниках, не говоря уж о смерти.

Миаха говорила так, будто на флейте играла — мягкие звуки завораживали, но не выражали никаких эмоций.

— В начале двадцатого века турники были металлическими — простые решетки из сплетенных труб.

— И с них дети падали?

— Еще как. Тогда не было системы, ловившей упавших ребят. У стали нет искусственного интеллекта, она не может менять форму, да еще к тому же совсем не мягкая. Случалось так, что дети стукались о них и разбивали себе череп. А песочницы были рассадником заразы и бактерий. В парках тогда было опасно.

Я не имела ни малейшего понятия о том, почему самая странная девушка в нашем классе вдруг решила прочитать мне лекцию по археологии, посвященную истории детских турников. Ладно хоть к тому времени я достаточно пришла в себя, чтобы подыграть.

—  Значит, — осмелилась я сказать, — современные парки сильно отличаются от своих предшественников?

Она покачала головой.

— Да не особо. За век внешне особо не поменялись. Растут деревья, а детям есть, где поиграть. Находились и такие дети, которые просто сидели на скамейках и читали книги — прямо как я сейчас. Разница в том, что турники и песок в песочнице не обладали искусственным интеллектом. Им было до лампочки, что произойдет с детьми.

— Извини, а та штука, в которую ты недавно смотрела — это ведь книга, да? — спросила я.

— Да, Туан Кириэ. Я читала книгу. Всегда ношу с собой хоть одну. Обычно читаю на переменах.

Миаха достала книгу из сумки и показала мне. Обложка гласила «Незаметный человек».

— На вид не очень-то интересно.

Миаха рассмеялась.

— Как я и думала! Знаю, я неплохо сливаюсь с окружением, но все равно удивлена, что ты меня раньше не приметила. Какая-то странная девушка, вечно сидит в сторонке и читает странные книги. Ты не очень-то внимательна к тому, что происходит вокруг, да?

Как я могла ее не заметить? Единственная девушка, которая не присоединилась ни к одной из компаний, да еще к тому же читает какие-то ископаемые прямо на уроках? Сначала я подумала, что ее никто не замечал, но тут же отбросила эту мысль. Учитывая, сколько людей пыталось наладить с ней контакт, на нее однозначно обращали внимание — более того, ею интересовались. Только я оставалась в неведении.

— Все потому, что ты не хочешь обращать внимание на людей. Не желаешь даже попробовать подружиться с кем-то. Ты ведь хочешь оставаться в стороне? Носишься с другими девушками в их маленьких компаниях, сама вызываешься поработать на выходных, но тебя занимает лишь один человек — ты сама. Плевать ты хотела на гармонию. Поэтому ты не озадачилась тем, чтобы заметить меня и мою книгу.

Она была права.

Она попала в точку, и я могла с уверенностью сказать, что никто, кроме нее, во мне этого не видел. Мне потребовалось время, чтобы прийти в себя, пока я думала, как ответить. Меня хватило только на абсолютно неуместное, тупое замечание.

— Таскать с собой книги, наверное, неудобно и тяжело?

— Да, неудобно и тяжело, Кириэ. А быть неудобным и тяжелым сейчас ведь прямо-таки антисоциально, согласись? — ответила он. Голос ее напоминал мальчишеское сопрано.

А потом она пошла вперед, держа сумку за спиной — обхватила ее обеими руками.

До сих пор не знаю, почему я последовала за ней. Помню только, что она озвучила то, что я очень долгое время не могла выразить, и слушать ее было невообразимо приятно. А может, дело было в том, что она нашла где-то в моей душе проржавевший в морской воде клинок и слегка его заострила. Как-то раз я спросила Киан, как она повстречала Миаху — она ответила, что тоже в парке.

— Итак, — сказала Миаха не оборачиваясь, — вопрос: если человек никогда не падал, как он узнает, что значит упасть?

Я видела только ее затылок, но была уверена в том, что она улыбается.

— Ты все про турники.

— Не только, но направление верное.

— Есть же инстинкт, который заставляет нас бояться падения?

Мне казалось маловероятным, что кто-то сумеет прожить жизнь, ни разу не упав — но даже если это и удастся, наверняка в сознании человека останется страх упасть.

Миаха вздохнула — то ли соглашаясь с моей теорией, то ли нет.

— Значит, таков твой ответ? Что для людей естественно бояться падений? Это заложено в нас от рождения?

— Да.

— Ты когда-нибудь падала?

На самом деле, да. Я тогда еще была маленькой. Мы ходили в поход, я поскользнулась на гальке и упала в поток. Отчетливо помню этот момент. Знаете, люди часто говорят, что при таких происшествиях время будто замедляется, но у меня все было наоборот: будто бы я оказалась на коленях в воде в ту же секунду, когда поскользнулась. Я оцарапала ногу. Посмотрела на нее и увидела тонкую цветную полоску, идущую от икры правой ноги. Сквозь нее проплыла крохотная форель, и я подумала, что она запутается, будто бы в алой ленте, но, конечно же, ничего подобного не случилось. Спустя мгновение отец помог мне встать на ноги. Он обработал ранку — переносная аптечка пришлась как нельзя кстати, — но я навсегда запомнила красную кровавую нить, извивающуюся в воде и почти осязаемую. Гель из медилекул — тот самый, что, по словами Миахи, способен убить пятьдесят тысяч человек — в мгновение ока запечатал ранку, а все то же устройство медподдержки создало антитела ко всем инфекциям, которые я могла подцепить. Само устройство отец подключил к соответствующему порту у меня под лопаткой.

— Что ты чувствовала, когда падала?

Миаха остановилась и развернулась ко мне лицом. Я честно ответила: «Все произошло так быстро, что и не успела ничего почувствовать. В одно мгновение я шла по гальке, в другое оказалась в воде».

— А.

Миаха пожала плечами и пошла дальше. Я шла за ней.

— Значит, по-твоему, тот, кто никогда не падал, не будет бояться падений?

— Я такого не говорила. Но можно забыть страх. Как мы забываем, что такое болезнь.

— Болезнь — это когда ты быстрее стареешь, и мышцы хуже работают.

Миаха оглянулась через плечо с улыбкой на губах.

— Сейчас у слова такое значение, да, но это лишь одно из возможных состояний, характерное для людей, которым не повезло с генами. Я же говорю о других болезнях. О таких, которыми можно заболеть. Например, простуда или головная боль. Слышала о таких?

Я покачала головой.

— Раньше в наших телах были тысячи болезней. Жалкие полвека назад болели все. Когда во время Вихря сбросили ядерные боеголовки, от радиации у людей начал развиваться рак. Весь мир был одной большой болезнью.

— А, это я в школе проходила.

<reference:textbook:id=hsj56093-4n7mn 2jp:line=3496>

<content>

У многих людей из-за радиации развился рак. Также радиация вызвала мутации среди населения Китая и Африки и привела к распространению множества неизвестных вирусов. Перед лицом столь явной угрозы мир в мгновение ока превратился из капиталистического общества, контролируемого государственными органами, в медикоктратическое общество, управляемое адмедистративными органами.

</content>

</reference>

— Верно? Сама удивилась, как все запомнила. Впечатлена?

— Верно, но нам никогда не рассказывали, как люди заболевали. Можно зазубрить уроки истории, но ты все равно не узнаешь, даже что такое банальная простуда. Да и откуда? Ты ведь никогда ею не болела. То, чего достигло наше общество, в общем-то впечатляет. Благодаря WatchMe и здравоохранению, почти все болезни оказались стерты с лица Земли.

Я не говорила никому в школе, кто мой отец — если кто что и знал, то только будто он какая-то важная шишка. Нуада Кириэ был ученым, который вместе с соавтором тридцать пять лет назад выдвинул в диссертации теорию, на основе которой разработали WatchMe.

<reference:thesis:id=stid749-60d-r2yrui6ronl>

<title>

«О Потенциале Гомеостатического Контроля за Состоянием Здоровья при помощи Облака Медицинских Частиц (Медилекул) и Пластифицированных Фармалогических Частиц (Медикотек)».

</title>

<author>Нуада Кириэ, исследователь</author>

<author>Кэйта Саэки, соисследователь</author>

</reference>

Знала ли Миаха? Что бы отразилось на ее лице, скажи я ей об этом? Возненавидела бы меня, узнай она, что ненавистный ей мир начал строить мой отец? Меня занимал вопрос, заслужила бы я прощение, сказав, что тоже ненавижу этот мир.

— Знаешь, мы живем в будущем, — ее хмурый вид контрастировал с вроде как оптимистичной фразой, — а будущее, как бы так сказать, скучное. «Я боюсь, что мир превратится в комфортабельный пригород души» — так говорил человек по имени Баллард. Он был писателем-фантастом. И рассуждал о том, что перед нами, о нашем мире. Мире, где адмедистрации заботятся о здоровье и благополучии каждого. Мы застряли внутри чьих-то допотопных представлений о будущем — и это отстойно.

Мы дошли до перекрестка, и Миаха остановилась и взяла меня за руку. Я оцепенела. Что-то новенькое. Она подняла мою руку перед лицом с почтением, присущим придворному перед королевой, а потом произнесла:

— Мы взяли природные процессы — те самые, которые раньше даже понять не могли — и отдали их в чужие руки. Болезнь, жизнь… кто знает, что следующее? Может, даже мысли. То, что раньше принадлежало только нам, иначе и быть не могло, теперь — часть рыночной системы, ими занимаются другие. Я не хочу быть частью такого мира. Мое тело лишь мое. Я хочу сама прожить свою жизнь, а не ждать, как безропотная овечка, пока меня не задушит доброта какого-нибудь незнакомца.

А потом она поцеловала тыльную сторону моей руки. Я попыталась отдернуть руку, но было слишком поздно. Ощущение ее губ навсегда въелось в мою кожу.

Холодные.

Вот что я сразу подумала. Ее губы — холодные. Но ощущение было приятным — на самом деле, она оставила освежающий холодок на моей коже, подобно послевкусию просочившийся меж клеток. Когда я подняла взгляд, Миаха уже была на другой стороне улице, она шла прочь от моего дома.

— Мы с тобой слеплены из одного теста, Туан Кириэ, — крикнула она, снова улыбаясь. Потом Миаха пустилась бежать и бежала до тех пор, пока не скрылась из виду.

Так я и познакомилась с Мией Михиэ.

Я шла по парку. Она читала книгу. Вот и все.

Достаточно для того, чтобы положить начало дружбе, которая, несмотря на свою недолговечность, изменила всю мою последующую жизнь.

Перевод: Алекс Миф

Редактура: kaiSSa666

Перевод на английский: Александр О. Смит

Разрешается публиковать на сторонних ресурсах со ссылкой на наш сайт и указанием переводчиков. Можете не сообщать нам, но мы были бы благодарны. Главы планируем выпускать примерно раз в три недели.

alex_myth

alex_myth

Алекс Миф Перевод/редактура/оформление/тайминг. Поверхностный молодой человек, сонибой и металлист. Life is beautiful, guys.

  • Vlad Zamora

    Извиняюсь за такой вопрос, но что Вы называете главой? Полноценные главы книги (их 5) или те разделы посреди книги( 01, 02 и т.д.)?
    Я сравнил английский вариант книги, и оказалось, что это перевод 9 страниц. А в книге где-то 130 страниц. Вы планируете переводить такой же объем за 3 недели? Спасибо за ответ.
    А если говорить о переводе, то перевод мне очень понравился. Спасибо Вам за ваш труд.

  • Хаш

    А где же продолжение?(